Геральт стоял на крыльце с чашкой кофе, которую он научился варить только в этом году, и смотрел, как Йеннифэр спорит с садовником о розах. Она размахивала руками — тонкие пальцы рассекали воздух острыми жестами, — и садовник отступал, кивая. Она всегда побеждала в таких дебатах. Даже розы, казалось, сдавались ей без боя. Дом стоял на скале над морем. Белые стены, широкие окна, террас с видом на горизонт, где небо сливалось с водой в размытую, неразличимую линию. Мирное место. Безопасное. Скучное, если бы не Йеннифэр, которая превращала даже спор о цветах в эпическое противостояние. Геральт понимал, что должен быть счастлив. Война закончилась. Они живы. Он не охотится на монстров уже восемь месяцев. По ночам ему снятся не кошмары, а просто ничего. Он просыпается в холодной простыне, рядом лежит женщина, которую он так долго искал, что забыл, зачем искал, — и по какой-то причине это ощущается неправильно. Йеннифэр заметила его. Она всегда замечает. Её фиолетовые глаза скользнули в его сторону, и садовник, поняв, что потерял внимание, поспешил уйти с граблями и презрением в спине. Она поднялась на крыльцо медленно, будто прогулку по песку можно растянуть на часы. Чёрный халат развевался вокруг неё, как облако дыма. — Розы в этом году цветут хуже, — сказала она, встав рядом с ним. Её плечо почти касалось его. Почти. — Он мне противен. Надо его уволить. — Ты говоришь это каждый месяц. — Потому что каждый месяц у меня появляется новая причина. — Она взяла его чашку, не спрашивая, глотнула кофе и поморщилась. — Ужас. Как ты это пьёшь? — Ты не обязана это пить. — Я обязана. Иначе ты будешь стоять здесь с грустным видом и мне будет жалко. Геральт посмотрел на неё. На её лицо, которое он знает каждый рубец, каждый сдвиг бровей. На её руки, которые когда-то швыряли заклинания на врагов, а теперь просто держат его чашку. — Может, пойдём в город? — спросил он. Это была ошибка. Он сразу это понял. Йеннифэр вернула ему чашку. На её лице появилось выражение, которое он помнит с войны — при виде раненого, которого нельзя спасти. — Геральт, — сказала она спокойно. — Мы только в воскресенье были в городе. — Я знаю. — Ты начинаешь скучать. Это был приговор, произнесённый тихо, без тени упрёка. Она просто констатировала факт, как ведьма констатирует присутствие чумы. Море внизу чернело. Волны разбивались о камни с монотонным глухим ударом — один и тот же звук тысячу лет подряд. Геральт подумал, что даже камням, должно быть, надоело.
В городе пахло рыбой и морской солью, смешанными с дымом из таверн. Геральт вёл Йеннифэр по узким мощёным улицам, где торговцы зазывали покупателей, а дети бегали между телегами. Она держала его руку — просто так, без повода, как бы проверяя, жив ли он ещё. Они заходили в лавки без причины. Геральт рассматривал кожаные изделия, которые ему были не нужны. Йеннифэр примеряла шали, хотя у неё было достаточно. Оба делали вид, что заняты делом, но на самом деле просто находились рядом в пространстве, где было много людей, много шума — всё, что угодно, только бы не возвращаться в эту тишину. В корчме они сели у окна. Официант принёс пиво и вино, и Йеннифэр улыбнулась — едва заметно, но искренне — над тем, как Геральт долго выбирал между двумя сортами рыбы. Обычно он ел что угодно. Это было смешно. Или грустно. Он уже не различал эти оттенки. Она заговорила о розах снова. О том, что садовник был прав, но она тоже была права — иногда нужно спорить просто ради звука голоса другого человека. Геральт слушал и понимал, что это признание. Она тоже чувствовала это безмолвие в доме, как присутствие третьего. Когда они вышли на улицу, было уже темно. Город светился фонарями, люди спешили куда-то, к своим семьям, в свои дома. Йеннифэр прижалась к его плечу, и её волосы коснулись его щеки. Запах лаванды и чего-то горького — её магии, может быть. Геральт понял вдруг, что боится не войны. Боится того, что война закончилась, и теперь у них есть только друг друг, без врагов, без квестов, без причин. Только два человека в доме у моря, которые разучились разговаривать о чём-то, кроме садовников и розовых кустов. Йеннифэр остановила его посередине улицы, где никто не смотрел. Её фиолетовые глаза блеснули в свете фонаря. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку — медленно, почти церемониально. Словно говорила: я знаю, что ты чувствуешь, потому что я это чувствую. И это не спасает, но это пока всё, что у нас есть. На обратном пути в тишину домашнего причала она молча держала его руку крепче.
В харчевне на краю города пахло пивом и воском от свечей, которые растворялись в собственном жире. Геральт заказал второе кружку, хотя первую едва потрогал. Йеннифэр сидела напротив, крутя в пальцах монету, которую украла у какого-то торговца на базаре — просто так, ради движения. Она улыбалась редко, но сейчас её уголки рта дрожали. "Тебе смешно?" спросил Геральт, хотя знал, что нет. "Нам обоим смешно," ответила Йеннифэр. "Смотри, что мы делаем. Разбиваем чужие дома, чтобы не разбить свой." Он молчал. Она была права, как всегда. Кто-то за соседним столом громко рассказывал историю про охотника, поймавшего волка. История была полна пропусков и вранья, но в голосе рассказчика была живость, которой не было в их жизни. Йеннифэр вдруг встала, не сказав ничего, и прошла к столу незнакомцев. Геральт напрягся, готовясь к беде, но она просто села рядом с охотником и начала о чём-то расспрашивать его. Её голос был мягче, чем обычно. Не подделанный — просто другой. Охотник расцветал, рассказывая о добыче, о засадах и сбежавшей из капкана рыси. Геральт видел, как Йеннифэр наклоняется к нему, как её глаза блеют от интереса. Не притворства. Интереса. Когда она вернулась к нему, в её лице было больше цвета, чем был целый день. "Он ловит с сыном," сказала она, садясь. "Мальчику девять лет. Охотник учит его, как читать следы. Говорит, волк оставляет отпечатки глубже у задних лап — там силы больше." "Зачем тебе это?" спросил Геральт. "Не знаю," честно ответила Йеннифэр. "Но слушать было интересно. Может, в этом суть? Просто слушать людей, которые что-то делают, просто живут." Геральт посмотрел на охотника — простого, невероятно живого человека с морщинами от солнца. Потом на Йеннифэр. Её плечи были меньше напряжены. Рука лежала на столе почти расслабленно. "Хочешь найти этого охотника завтра? Пойти с ними?" спросил он. Она подняла взгляд. В её фиолетовых глазах было что-то новое — не надежда, слишком рано для надежды. Но интерес. Живой, настоящий интерес. "Да," сказала она просто. "Да, пойдём." Харчевня шумела вокруг них, полная голосов, и впервые за недели этот шум не казался упреком. Казалось, что они, наконец, услышали правильный звук.
На берегу охотник разводил костёр, когда они пришли. Геральт узнал его сразу — рыжий медведь мужик с шрамом на челюсти, который вчера говорил им о ловле куропаток в горах. Фрай его звали. Он помахал им, не вставая, и улыбнулся так, словно они были старыми товарищами, а не случайными слушателями из корчмы. Йеннифэр сразу села рядом, игнорируя песок на платье. Геральт остался стоять, руки в карманах, наблюдая, как она наклоняется к огню, как её фиолетовые глаза отражают пламя. Фрай предложил рыбу, и она согласилась без приторства, без требовательности. Просто согласилась. Геральт видел это редко. Охотник рассказывал про давнюю экспедицию в Нижний край, про ночь, когда его конь испугался чего-то невидимого в траве. Голос Фрая был неспешный, с придыханиями, с паузами для уверенности слушающих. Йеннифэр смеялась — не из вежливости, а по-настоящему, тот звук, который Геральт не слышал месяцы. Геральт сел наконец, и тогда Фрай посмотрел на него с любопытством охотника, который уже давно учился читать по лицам. — Вы оба, — сказал он, прерывая свой рассказ, — видели, что искали. Это не был вопрос. Йеннифэр замерла, рыба на половине пути до рта. Геральт почувствовал, как напряглась её спина, как она вернулась в себя, в привычную оборону. — Что ты имеешь в виду? — спросил Геральт, голос прозвучал хрипло, несмотря на спокойное лицо. Фрай пожал плечами, повернул рыбу на палке. — В глазах видно. Люди, которые знают, что такое охота. Настоящая. Не ради куропаток. Вы оба пахнете кровью, хоть её и не видно. И теперь ищете, чем её заменить. Йеннифэр встала, её худое тело напряглось, готовое к магии или удару. Но тут она поймала взгляд Геральта и остановилась. Он кивнул ей так слегка, что Фрай этого не заметил. Она медленно села обратно. — Я старый охотник, — продолжил Фрай, не глядя на них. — Мои ноги больше не выносят гор. Мои руки дрожат. Но рассказы о них всё ещё держат меня в живых. Вы поняли это вчера. И сегодня пришли снова. Значит, эта охота не закончилась. Она только изменила форму. Геральт выдохнул медленно. Огонь трещал между ними, настоящий, жаркий, живой. Йеннифэр протянула руку и положила её ему на руку, не на колено, не на плечо — именно на запястье, туда, где можно почувствовать пульс. Её пальцы были холодные. Фрай улыбнулся и вернулся к рыбе. Они остались сидеть до заката, слушая его рассказы, и никто из них больше не говорил о том, что охота — это боль.
На обратном пути домой Геральт не спешил. Лошадь шла вразвалку по грунтовой дороге, а он смотрел на облака, которые медленно плыли над морем. Йеннифэр сидела рядом, её фиолетовые глаза были устремлены в сторону дома, но в уголке губ играла странная улыбка — та самая, которую Геральт не видел почти год. Она смеялась над чем-то. Над собой, видимо. Геральт не спросил почему. Он знал эту усмешку. Это была усмешка человека, который только что понял что-то неприятное, но именно потому, что оно неприятно, оно истинно. Они миновали заросший плющом мост, и дорога начала подниматься выше. Ниже, в расселине между холмами, виднелась крыша их дома — серая черепица, которую Геральт сам чинил два месяца назад. Йеннифэр вдруг кашлянула, пытаясь скрыть смех. "Что?" — спросил Геральт, хотя знал ответ. "Фрай сказал нам правду, а мы... мы благодарны ему за то, что напомнил нам о боли, которая у нас есть." Она повернулась к нему, и в её глазах было смешное, граничащее с истеричным выражение. "Два полусумасшедших охотника, которые ищут смысл в несчастье. Мы смешные, Геральт." Он не стал отрицать. Вместо этого потянул поводья, и лошадь замедлила шаг. На краю дороги росли дикие маки — красные, как кровь, простые и безыскусные. Йеннифэр вздохнула, наклонилась и сорвала один цветок, не спросив разрешения у природы. Это было похоже на неё. "Знаешь, что самое смешное?" — она вертела цветок в пальцах, глядя на его тонкие лепестки. — "Я боялась, что без войны я просто исчезну. Что я сшита из боли и крови так плотно, что в мирное время развалюсь на части." "И теперь?" "Теперь я не знаю, боюсь я этого или жаждy этого." Она засунула мак себе за ухо, и это выглядело дерзко, глупо и совершенно прекрасно. "Но Фрай прав. Может быть, в этом и есть жизнь. Не в отсутствии боли, а в том, чтобы смотреть на неё прямо и не притворяться, что её нет." Геральт кивнул. Его гортань была сухой. Перед домом дремала кошка, та самая, которая приходила к ним месяц назад и никогда не уходила. Садовник с утра уже успел провести в розах какую-то тайную войну с сорняками. Йеннифэр положила голову ему на плечо, и оба молчали, слушая скрип стремян и дальний крик чайки. "Завтра я буду спорить с садовником о том, как он режет розы," сказала она. "И может быть, это будет истинный спор, а не просто поиск звука голоса." "Может быть," согласился Геральт. Дом был совсем близко. И впервые за много месяцев ему не хотелось его избегать.
Геральт нашел её в саду на рассвете, когда роса еще не успела высохнуть на травинках. Йеннифэр стояла перед кустом роз — тем самым, из-за которого два дня назад спорила с садовником. Её платье была влажным по подолу, волосы вьились от влажности в непредсказуемый беспорядок. Она что-то шептала розам. Геральт разобрал отдельные слова: совет о солнце, жалоба на почву, вопрос, требует ли цветок удобрения. Когда она услышала его шаги, не обернулась. — Ты дал ему советы садовника? — спросил Геральт. — Я дарю ему мудрость, — ответила Йеннифэр, не отвращиваясь от куста. — Он предпочитает ругань. Они оба невоспитанны. Геральт встал рядом, внимательно посмотрев на розы. Цветы были бледные, лепестки вялые. Не лучшие в саду, хотя, конечно, не худшие. — Может быть, ему нужна помощь другого рода, — предложил Геральт. — Может быть, нужно пересадить. Йеннифэр наконец повернула голову. Её глаза светили другим светом — не тем сумрачным блеском, который преследовал её неделю. В них была усмешка, смешанная с нежностью. — Ты учишь меня садоводству? — Я предлагаю, — уточнил он. — Новое место, новая почва, может быть, больше солнца. Роза, которая не хочет жить, где она есть, имеет право выбрать другое место. Йеннифэр подошла к нему ближе, достаточно близко, чтобы он услышал, как она дышит. Её палец, холодный и влажный от росы, коснулся его щеки. — Ты говоришь о розе или о нас? — О розе, — сказал Геральт, но улыбнулся. — Но если она подходит, то подходит и для остального. Йеннифэр вернулась к кусту. Секунду она стояла неподвижно, потом наклонилась и осторожно коснулась стебля, как приветствуя старого врага. — Мы пересадим её сегодня, — объявила она. — На восточный край участка, где больше тени. Может, ей нужна тень. Геральт знал, что она говорит о себе. Знал, что согласился. Он протянул руку, и она положила свою — шероховатую, чуть влажную от земли — прямо в его ладонь. Никаких слов больше не требовалось. Они вернутся в дом, найдут лопату, и начнут копать. Земля под розой будет плотной, упрямой. Корни уйдут глубоко. Может быть, они обе поняли, что боль держит нас на месте только до тех пор, пока мы позволяем ей это. Может быть, потребуется вся земля, чтобы пересадить королеву магии и белого волка, но — ничего невозможного. На восточном краю сада уже ждала тень.
Йеннифэр обнаружила, что варенье горит, только по запаху. Коричневый дым извивался над кастрюлей, и она выругалась так, что даже Геральту, сидевшему на крыльце с книгой, пришлось поднять голову. Она швырнула полотенце на плечо, спасая пальцы от горячей меди, и почти с ненавистью смотрела на результат трёх часов работы. Геральт вошёл на запах гари. Молча взял кастрюлю, вылил содержимое в ведро с водой. Пар взлетел вверх, обдав его лицо, но он не отпрянул. Йеннифэр стояла рядом, скрестив руки на груди, вся напряжённая, как струна перед разрывом. Они оба знали, что это не про варенье. Тишина в доме последние два дня была другой. Мягче, может быть, но эта мягкость была наподобие перины, в которую можно угодить с головой и не найти выхода. Геральт попытался читать. Йеннифэр сеяла семена трав. Оба делали вид, что это их устраивает. Оба лгали. Она отвернулась к окну, где море стирало границу между небом и водой одной серой полосой. День был обычный. Не хороший, не плохой. Просто обычный. Геральт ненавидел обычные дни куда больше, чем бури. Вчера они пересадили розу. Он помнил, как Йеннифэр улыбнулась, когда корни вышли из земли с чавканьем, как она сказала что-то насмешливое про новое начало. Была надежда в этой улыбке. Нежная, хрупкая надежда, которая сейчас горела в кастрюле вместе с ягодами и сахаром. Он встал рядом с ней, не касаясь. Не знал, как касаться в тишине, не в драме, не в спешке. В обычный день. Варенье было ещё теплым, когда Геральт зачерпнул ложку и попробовал. Рот скривился от вкуса. Совершенно безнадёжно. Он посмотрел на Йеннифэр и неожиданно рассмеялся — не громко, скорее про себя, как тот, кто понял шутку, рассчитанную только на него. Йеннифэр заколебалась, потом тоже попробовала. Её рот исказился, она издала звук где-то между стоном и смехом. Они выбросили всё в ведро и стали готовить новое. Геральт резал ягоды, она висела над его плечом, комментируя каждый его движок. Ненужные комментарии. Критические. Наполненные жизнью. К концу дня в доме пахло карамелью и кислотой ягод. Варенье получилось почти идеальным — достаточно, чтобы служить наживкой. Геральт смотрел на янтарные банки и видел в них отражение чего-то большего, чем просто еда. В лесу, что начинался за спиной дома, раздался звук — не лошадиный копыт, слишком лёгкий, слишком неправильный. Рог, блеснувший в сумерках между деревьями, был цвета грозы. Йеннифэр увидела его одновременно с ним. Её рука нашла его руку, но не в нежности — в готовности. В этом жесте не было надежды на новое начало. Была только старая, знакомая магия войны. «Единорог», — прошептала она. Геральт уже выбирал между мечом и сигилами. Жизнь без войны действительно кончилась на варенье, которое горело в кастрюле.
Письмо пришло с утренней доставкой, конверт помятый, со следами дороги. Геральт развернул его у кухонного стола, прищурился — почерк острый, угловатый, почти враждебный. Это была просьба о помощи. Охотник из северных земель, чудовище неизвестного вида, смерти уже было две. Текст кончался коротко: "Нужен ведьмак." Йеннифэр вошла с хлебом, ещё теплым, и сразу заметила его выражение. Она знала этот взгляд — внимание, сконцентрированное, как клинок. Положила корзину на стол и прочла через его плечо, не спрашивая. — Северные земли, — сказала она, и в голосе её звучала не тревога, а что-то другое. Привычка. — Две недели туда. — Может быть, — ответил Геральт. Он не смотрел на неё. — Может быть, дольше. Молчание было громким. Они же договорились. После войны, после охоты, после крови и магии — покой. Сад, варенье, морские закаты, которые не требуют ничего, кроме того, чтобы на них смотреть. Йеннифэр отломала кусок хлеба, положила масло, кусала медленно, и каждый её жест был вызовом. — Ты скажешь, что это не твоё дело, — произнесла она спокойно. — Что охотник должен найти другого. Что ты больше не охотишься. — Скажу, — согласился Геральт. — Но не уедешь. Это было не вопросом. Геральт сложил письмо, положил его на край стола так, чтобы оно торчало, как вопрос. Его широкие плечи оседлали стул, и в комнате вдруг стало тесно от его присутствия. — Не знаю, — сказал он честно. — Есть люди. Есть смерть. Это... — он паузировал, ища слова, которых у него никогда не было. — Это то, что я знаю делать. Йеннифэр встала, прошла к окну. Внизу море было спокойным, почти сонным, без волн и драмы. Она прижала ладонь к стеклу. — Я не буду просить тебя остаться, — сказала она. — Не буду слёз и истерик. Мы оба знаем, что это не сработает. — Знаю. — Но не сможешь же ты просто взять и уйти. Что, поцелуй на прощание у двери? Как в плохой балладе? Геральт встал, подошёл к ней. Его отражение в стекле было полусъедено морским светом. Он положил руку ей на плечо — не нежно, а просто положил, как якорь. — Я приду ужинать. Сегодня. Завтра — не знаю. Но ужин я проведу здесь, — он помолчал. — И это будет последний раз перед дорогой, если ты захочешь что-то сказать. Йеннифэр улыбнулась так, как улыбаются люди, которые давно научились смеяться над собственной болью. — Я приготовлю варенье, — сказала она. — Жидкое. Чтобы ты не забыл, как оно должно вкусить.
Геральт вернулся с охоты в третий час ночи, и Йеннифэр это услышала — прежде всего звук его шагов по гравию, потом скрип двери, потом тишину, которую он нёс с собой, как запах дыма и леса. Она лежала в постели, в той части, что была холодная, и ждала его без слов. Он вошёл в комнату без света. Она знала каждое его движение: как он снимает плащ, как дыхание становится глубже, когда он видит её лицо в лунном свете. Геральт сел на край кровати, не раздеваясь до конца, и руку её нашёл в темноте первым делом. Пальцы холодные, в царапинах. «Грифон?» — спросила она, не открывая глаз, потому что уже знала ответ. «Два грифона», — ответил он, и в голосе его была та светлая усталость, которая была похожа почти на радость. Она всегда ненавидела это в нём — как он приходил живой, когда убивал, и как это делало его красивым. Йеннифэр села, взяла его лицо в ладони, отыскала царапину на щеке. Поцеловала её. «Я пережаривала суп, пока ты был в пути», — сказала она. «Весь суп в конце концов стал похож на торф. Пришлось начать заново в час ночи». Геральт издал звук, похожий на смех, но не совсем. «Ты не спишь два дня из-за супа?» «Я не спала два дня, потому что ты уехал», — поправила она, и это была правда, но не вся правда. Правда была в том, что дом казался ей огромным без его тёмного плаща в коридоре, без звука его мечей, которые он точит в мастерской. Правда была в том, что она готовила суп пять раз, потому что движение рук — это единственное, что мешает ей думать. Он встал, разделся наконец, вернулся в кровать, и его тело было холодное от ночи, но теплое от боя. Она прижалась к нему, искала его плечо, и они лежали в той тишине, которая была выше слов, в той неловкой близости двух людей, которые никогда не научатся говорить о том, что чувствуют. «Суп был хороший?» — спросил он в её волосы. «Ужасный», — ответила она. «Пятый был лучше всех». Геральт выдохнул в её волосы, и плечо его расслабилось. На рассвете, когда свет будет жёлтый и терпеливый, она увидит, как сильно он истёк кровью, хотя сейчас не видит ничего. Но сейчас его руки держат её так, как будто боятся, что она исчезнет в темноте, и это больше, чем любые слова. Йеннифэр поняла: счастье — это не отсутствие боли. Счастье — это суп в час ночи и рука охотника, который вернулся домой.